— Меня, — говорила Катя. — Я её глажу чаще.

— Нет, меня, — говорила Манечка. — Я её чаще за ухом чешу.

…На этот раз Матвей Семёныч открыл дверь сразу. Он был в полосатой пижаме, и голос у него был уже не такой грустный.

— Ах, какая замечательная картина! — воскликнул он. — Какие чудесные незабудки! Вы, Вероника Владимировна, талантливый художник, надо же понимать. А на меня, старика, не обращайте внимания. Временный спад. Я уже в форме. Как-никак бывший фронтовик. А бывшему фронтовику нельзя киснуть!

— Да, Матвей Семёныч, конечно, — засмеялась Вероника Владимировна. — А можно мне подарить вам этот натюрморт? Я его специально для вас ведь рисовала.

— О-о, мне будет очень приятно! Очень! Я ваш большой поклонник, Вероника Владимировна. И хотя я бывший бухгалтер, но всё же в хорошем кое-что смыслю.

Катя и Манечка прикрепили натюрморт кнопками к стене, причем неуклюжая Манечка два раза укололась, но виду не подала (неловко было перед Матвей Семёнычем, который на войне воевал и был очень смелый). А потом Катя с Маней отнесли Альфе на кухню миску с косточками, и Альфа грызла косточки, а Матвей Семёныч любовался натюрмортом.

А потом все пили чай с вареньем из облепихи, которое прислала Матвей Семёнычу с Дальнего Востока дочка Надя, и после чая Вероника Владимировна и Катя с Манечкой пошли домой.

— Садись, — сразу сказала Катя Манечке, как только они пришли к себе в детскую. — Садись. Будем писать письмо.

— Какое письмо? — удивилась Манечка.

— На Дальний Восток, Матвей Семёнычевой Наде.

— А что мы ей напишем?

— Чтобы приезжала побыстрей. Сколько можно на своём Дальнем Востоке сидеть? А Матвей Семёныч всё один да один. Это у каждого терпение лопнет, не только у бывшего фронтовика! Как она только не понимает, а ещё главный бухгалтер!

— Ага, — сказала Маня. — Глупая какая! А ещё главный бухгалтер!